Печать

Небо Пушкиногорья

Автор: Соловей Татьяна Григорьевна.

Рейтинг:   / 8
ПлохоОтлично 

Соловей Татьяна Григорьевна

    НЕБО ПУШКИНОГОРЬЯ

    Записки пушкинской паломницы

    Неужели мечта моя сбудется?.. Неужели я окажусь на пушкинской земле в одиночестве, наедине с любимым поэтом, в свободном полёте и в его пространстве?..

    Билет куплен, рюкзак сложен, но до последней минуты меня гложут сомнения: то неутешительный прогноз погоды, то боязнь возможных сложностей инеожиданностей. Но желание оказаться на этой благословенной земле сильнее всех сомнений и опасений.

    И вот я в автобусе. Еду к Пушкину…

 

    Путь утомителен: две бессонные ночи накануне; ехать сидя тяжело: будто и дремлешь; но в автобусе душно… Только после Пскова, когда всё ближе и ближе пушкинские места, я просыпаюсь окончательно и уже не отрываю взора от автобусного окна. Места одно прекрасней другого – так бы и вобрал всё в себя, чтоб не расставаться никогда.

    Иногда моросит дождь, иногда пробивается солнце – и всё удивительно тихо, спокойно. Представилось, как Пушкин ехал в ссылку. Наверное, ему было грустно. А мне радостно, потому что скоро увижу его края.

    От остановки в Пушгорах до турбазы оказывается не близко. Даже страшновато идти по пустынному шоссе. Но вот и поворот на турбазу. Оформляют быстро, и я, не теряя времени, хватаю фотоаппарат – и в дорогу. В Михайловское или куда-то ещё идти нет смысла: день клонится к вечеру, и я решаю исследовать окрестности.

    Пасмурно, иногда накрапывает дождь, где-то над лесом угрожающе грохочет. Но всё равно так красиво. Небо необыкновенное. Который раз приезжаю – и всегда поражаюсь его красоте. С таким небом самое обычное деревце становится значительным, полным тайного смысла.

    А какие травы! По пояс. Среди них ромашки, клевер, васильки, иван-чай, множество скромных и прекрасных луговых цветов.

    А сосны! Пушкинские сосны особенные: стволы красноватые, тонкие, иногда причудливые, кроны кудрявые. И тянутся высоко-высоко, к самым облакам.

 

    Я дохожу до деревни Бугрово, кроткой и милой; она будто выглядывает из высоких трав, из-под зонтиков борщевиков, розового кипрея и других полевых цветов. Дороги размыты, кругом лужи. Видно, что дожди. Вот и сейчас ползёт огромная тёмная туча, посверкивая рыжими молниями и словно перекатывая булыжники в своём иссиня-чёрном чреве. Надо спешить, потому что на топких узких тропках можно и застрять, вымокнуть до нитки. Успеваю. Дождь начинается у самой турбазы. Жаль уходить: до последнего мгновения клацаю затвором фотоаппарата. Красиво! Лилово-синее с розовым небо и тоненькие берёзки… А прямо под ногами россыпи сыроежек – тоже жаль расстаться. Но гроза наступает всё решительнее – бегу.

    В корпусе отключают электричество, потому что начинается настоящая артиллерийская канонада: снаряды разрываются прямо над крышей, рассыпая искры молний, заливая комнату розово-жёлтым светом. «Неужели и завтра дождь?» - думаю я. Спать ложусь в волнении и всю ночь ворочаюсь в ожидании утра.

    Но, слава Богу, утро ясное!..

    Выхожу на тропинку в Бугрово... Небо в синих лоскутьях, солнце освещает печальные вчера картины, делая их мягкими, радостными.

    А поле!.. Никогда не видывала такого! Всё в бриллиантах росы: каждая травка, каждый цветочек, колосок, веточка, всё сверкает в лучах утреннего солнца. От восторга много-много раз повторяю: «Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! Слава тебе, Боже!» Не могу оторваться от волшебной картины – лезу в травы, промокают и брюки, и кроссовки; комары облепляют, но искусство требует жертв… Не знаю, справится ли фотоаппарат с такой сложной съёмкой, но если и не справится, никогда не забыть этого великолепия!   

    Представляю, как мог радоваться Александр Сергеевич, видя нечто подобное.

    Но незаметно снова начинает затягивать небо. Бусинки тускнеют, всё притихает. Неужели опять польёт?

    Тороплюсь в Бугрово, но оказывается, что пока гонялась за красотой, сбилась с дороги и зашла в какую-то другую деревню. Нигде ни души, не у кого спросить. Только собаки облаивают. Наконец вижу на одном огороде старушку, она объясняет, как идти. Здешний народ мне нравится: приветливый, уважительный.

    Прохожу ещё две деревеньки, опять грохочет в небе, но где-то далеко, хотя и здесь тучи серьёзные. В какой-то момент даже туман натягивает, но он быстро рассеивается.

    Наконец добираюсь до Бугрово и музея «Мельница». Местечко хорошее, у реки. Во времена Пушкина здесь была водяная мельница, куда поэт приходил не однажды. Теперь это музей крестьянского быта, его представляют ряженые мельниками молодые парни. Мельничное колесо, жернова, колодезный журавль,

деревянные избы с наличниками, мостки через запруды – всё очень живописно. А особенно река с поросшими камышом берегами.

    Оттуда направляюсь прямо в Михайловское. Тропа узнаваема: я по ней уже ходила. И как будто иду по родной земле, почти к себе домой.

                   

    Радуюсь знакомым соснам, часовенке Ганнибалов, кустикам черники и грибам… Только комары досаждают. Следом идут две девушки. Видя, как яростно я машу руками, предлагают жидкость от комаров. Свет не без добрых людей! Не могу сказать, что комары отстали совсем, но всё же пристают меньше.

         

    А вот и белый мостик! Михайловское!.. Сердце вздрагивает, и слёзы туманят глаза. «Здравствуйте, Александр Сергеевич! Как я рада, что пришла к вам в гости!»

    В дом не захожу: там всё по-прежнему, а поэт любил берега Сороти, сосны, травы. К ним и спускаюсь… Господи, как хорошо! Лента реки с разливами, трава чуть не в рост человека, небо одушевлённое, говорящее, зовущее к себе… Жаворонки, иволги, щеглы, чайки, цапельки, шмели, пчёлы. Всё живое, родное, русское – пушкинское…

    Вот и «холм лесистый», и «мельница крилата». Остаться бы среди этих трав, неба и воды… А зимой – среди снегов и елей заснеженных. Увидеть бы Михайловское, когда там рождался «Зимний вечер»… Чтобы подвывал ветер в трубе, потрескивала свеча, отбрасывая таинственный свет на разрисованные морозом окна. Чтобы тихонечко звенели спицы в няниных руках и тёк её мягкий, тёплый говор. Чтобы поэт ерошил кудри и задумчиво грыз гусиное перо…

    Но сейчас лето. Июль. И он тоже прекрасен небом и травами. И водой.

Синей, как небо…

               

    У берега топко, далеко не пройдёшь.

    Сколько красок у пушкинского луга! Розовая, охристая, голубая, лиловая, зелёная, белая, жёлтая, малиновая… Таволга цветёт, и всё напоено её медвяным запахом. Клевер вплетает в него свой неповторимы аромат. А из сада тянет липовым цветом.

    Иволги и щеглы беспокоятся моим присутствием: видно, где-то в траве у них гнёзда. То и дело садятся на один и тот же кустик и тут же взлетают, взволнованно переговариваясь. Потом будто привыкают немного, и я успеваю их сфотографировать. Милые птички, вам нечего меня бояться: я из вашего племени…

    Солнце печёт, но от красоты не уйти – особенно держит небо. Такого нет больше нигде! Сам Господь здесь: Он помогает поэту. От Него его Божий дар, удивительные стихи, и они держат нас так же, как это михайловское небо:

   Приветствую тебя, пустынный уголок,

         Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,

   Где льётся дней моих невидимый поток

   На лоне счастья и забвенья.

    Сейчас этот уголок не совсем пустынный, но всё же тихий по сравнению со столичной и просто городской суетой, которая мешает видеть, думать, слышать. Она приглушает в нас Божий дар любви ко всему живому. Она размывает в нас образ Божий. А здесь всё становится на место: незачем спешить, решать проблемы – мир обнимает своей красотой, дарит ощущение свободы и полёта.

    Бывало, Александр Сергеевич тосковал здесь, оторванный от

шумной жизни и друзей. Но, думаю, без этой тишины, простора, неба, исполненного глубины, не было бы нашего любимого поэта. Если бы он дожил до старости, то, наверное, и ссылку свою увидел иначе… И главным бы в ней было небо.

    И в Питере (и где угодно) бывает необыкновенное небо, но вот такой лёгкости, света, таких неожиданных очертаний облаков в сочетании с почти первозданной земной красотой не увидишь нигде. Может, это ангелы роняют пёрышки над благословенной землёй русской; может, это они тянут за серебряную ниточку невесомые пушистые клубки, оставляя на верхушках сосен нежные оборки своих светлых одежд?.. Солнце подкрашивают их серым, лиловым, розовым, золотистым…

    Нет, здесь невозможно не творить!.. Словом, красками, музыкой – чем угодно. Даже мировосприятие твоё здесь теряет обыденность и становится творческим. На наших глазах снова и снова созидается Божий мир: дождик сменяется солнышком, туман обволакивает землю таинственным покровом, сквозь который вдруг возникают умытые дождём пейзажи; тёмные тучи превращаются в лёгкие сиреневые облачка, дождевые потоки быстро уходят в землю, и над ней поднимается белёсый пар; цветы улыбаются пчёлам и бабочкам – всё обновляется, и мир кажется новорождённым, радостным и счастливым… Душа следует за этим вечным потоком жизни – она тоже творит...

    Дальше, дальше, дальше!..

    Вот старая липовая аллея. Здесь летней ночью Пушкин гулял с Анной Керн. Пахло травой и цветами. В небе рождались первые звёзды. Мечталось о несбыточном, и печально насвистывала какая-то птичка. Тихо шелестели липы, тянуло свежестью, и Анна Петровна куталась в лёгкую мантильку…

                            

         Е.Терентьев. Аллея Керн

    А теперь липы умирают. Говорят, что многие из них уже пустые внутри и боятся ветра… Вместо них посадят другие, но они уже будут знать историю «чудного мгновенья» только понаслышке – от своих бабушек и прабабушек. Летними вечерами они станут вглядываться в лиловое небо и гадать, где та звезда, на которую смотрели когда-то поэт и Анна Керн…    

    От липовой аллеи к старому пруду. Его называют чёрным в память о темнокожем прадеде Пушкина. Он и в самом деле чёрный. Вода молчалива и задумчива, в ней отражаются сосны и редкие берёзки. Деревянный мостик делит пруд на две неравные части. Меньшая вся затянута ряской. Будто зелёным панбархатом. Что там под ряской? Золотая рыбка? Русалка? Вот что-то плеснуло – и снова всё замерло. Тайна осталась тайной…

    Может быть, Пушкин любил стоять на этом мостике или сидеть на берегу, глядя в тихие воды. Может, здесь пришли к нему трогательные, почти детские в своей простоте и искренности строки:

               Поместья мирного незримый покровитель,

            Молю тебя, мой добрый домовой,

            Храни селенье, лес и дивный садик мой,

           И скромную семьи моей обитель!

    Много прудов в Михайловском, и у каждого своё очарование, своя тайна… На одном из них небольшой, круглый «Остров уединения», будто предназначенный для размышлений и мечтаний. Среди сосен на нём садовая скамеечка. Почему-то вспомнилась планета Маленького принца – тоже круглая и маленькая, на ней можно было много раз встречать и провожать солнце, просто передвигая скамеечку. А с пушкинского «Острова уединения» можно оглядывать «вселенную» Михайловского – замечательный уголок земли Русской.  Может, здесь и родились эти строки:

                 Как счастлив я, когда могу покинуть

             Докучный шум столицы и двора

               И убежать в пустынные дубравы,

               На берега сих молчаливых вод.

    Неподалёку от этого пруда прилёг в траве сам поэт – молодой, задумчивый. Под рукой у него томик стихов, глаза устремлены на остров или дальше. Кажется, он сочиняет стихи, и «звонкая свирель», подвешенная на ветку высокой ели, подпевает ему, а свежий ветер, несомый лёгкими облаками, наполняет её золотое тело живительным воздухом родной земли…

  

    Тропа выводит к озеру Маленец. И снова я вижу «холм лесистый» и дом поэта на высоком берегу Сороти. И снова надо мной зовущее чудесное небо. Теперь оно всё в пёрышках и «голубках». «Души исполненный полёт»…

    Сосны на просторе изящнее, приветливее. «Здравствуй, племя молодое!»

    Какие дали! Глазу легко и радостно теряться в них, терять границу между небом и землёй. А когда граница почти неощутима, кажется, что и сам ты ближе к небу, что его можно потрогать, раствориться в нём, стать одним из белых пёрышек или голубков. Фотоаппарат мой клацает беспрестанно: каждую секунду хочется удержать…

    Как пахнут травы! После вчерашнего дождя они ещё влажные, и дух от них терпкий, пряный – чудный…

    Тропа вьётся вдоль озера. Иду вперёд, в Тригорское, но всё время оглядываюсь назад, на Михайловское. Не оторваться от этих мест. Так расстаются только с родиной…

    А вдоль тропы на луговых цветах пиршество бабочек. Они совсем доверчивые и непугливые. Одна пристроилась на моей груди на добрых полкилометра, и я боюсь спугнуть этот чудесный «орден» природы. Бабочки обычные, скромные, наши родные: чёрненькие, голубенькие, рыженькие, лимонные, белые – совсем, как деревенские девчонки, что собирают цветы на лугу: мелькают среди трав их головки, то по одной, то стайками. Взметнётся, будто крылышки, чьё-то цветное платьице, вспорхнёт косынка… Сколько поэзии!..

    Из трав то и дело вдруг неожиданно выглядывают пушкинские строки, выбитые на валунах: не дают забыть, на чьей ты земле. Да и так не забудешь: всё время что-то вспоминается, выговаривается, выпевается.

               Везде передо мной подвижные картины:

               Здесь вижу двух озёр лазурные равнины,

              Где парус рыбаря белеет иногда,

              За ним ряд холмов и нивы полосаты,

             Вдали рассыпанные хаты,

              На влажных берегах бродящие стада,

             Овины дымные и мельницы крилаты…

Стихи здесь – часть тебя, так же, как ты – часть мира Божьего …

    Тропа разветвляется. На развилке камень с надписью: «Дорога, изрытая дождями». Силюсь вспомнить, откуда это – и не могу. Куда же идти?.. Наверное, всё-таки по «изрытой дождями». Она и в самом деле такая: в живых потёках и рытвинах, красновато-песчаная в тон соснам. Ветер шелестит в кронах, пахнет

сыростью и грибами. Шагается легко – и вот снова простор и небо. Я выбрала верно: вдали маячат знаменитые «три сосны» – значит, вот-вот «граница владений дедовских». Значит, по этой тропе Пушкин много раз хаживал пешком или ездил верхом в Тригорское. А теперь и я иду следом за поэтом и тоже не первый раз…

    Луга, луга, луга… Их окружают сосны, берёзки и осинки. Здесь никто не косил, и трава по пояс. В ней хороводят ромашки и васильки. Всё ближе три сосны. Вспоминаются строки:

               Владений дедовских, на месте том,

            Где в гору подымается дорога,

           Изрытая дождями, три сосны

          Стоят – одна поодаль, две другие

           Друг к дружке близко…

 

    Так вот откуда «Дорога, изрытая дождями»! А я не могла вспомнить…

    У трёх сосен сегодня праздничный июльский бал: ромашки обступили их со всех сторон, тянутся до самого неба и где-то у горизонта сливаются с облаками. Открытые, весёлые – под стать тригорским барышням, с которыми так дружен был наш поэт… Закружишься в таком хороводе и не одну ромашку оборвёшь: «любит – не любит

  Я вас люблю – хоть я бешусь,

 Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

    Люблю это стихотворение, молодое, нетерпеливое, с бурей чувств, сотканное из множества оттенков настроения, с переходами от надежды к отчаянию…

    Небо клубится новыми формами, рисует таинственные знаки и письмена, и где-то далеко за этими письменами погромыхивает гроза.

    Тропа выводит на шоссе. Отсюда уже видно Тригорское. Вернее, пока только храм Георгия Победоносца. Он стоит на высоком холме и величествен на фоне лиловой тучи.

    Идти ещё прилично. Солнце печёт. Гроза не дремлет. Но пока ясно, и небо по-прежнему зовёт и ведёт. Женщина, объяснявшая мне короткий путь, доверительно добавляет: «Слышите, в низинке трактор тарахтит? Так вот там ходят два аиста. Трактор рядом, а им хоть бы что…»

    Вот это подарок! Поглядеть на живых аистов…

         

    Спускаюсь в ложбинку. И вправду, там ворчит трактор, покинутый хозяином: в траве он наблюдает за аистами, а те степенно переступают по вспаханному полю, добывая обед из свежей земли. Какие красавцы! Клювы длинные красные, фраки белые. И ведут себя как хозяева – независимо, уверенно…

    Представляется, как молодой Пушкин тоже останавливается посмотреть на аистов и, озорничая, начинает подражать их важной походке, высоко поднимая ноги и кланяясь до земли, опираясь на любимую трость. Невольно повторяю эти движения – и улыбаюсь.

    Осторожно подкрадываюсь к аистам всё ближе, делая кадр за кадром. Они не обращают на меня никакого внимания. А тракторист с любопытством наблюдает за мной и рассказывает: «В этом году только два живут, а бывает до пятнадцати – двадцати, вот красиво-то тогда!» Он поднимается с травы, усаживается за руль, и трактор ползёт вверх по склону. Снимаются с места и аисты и опускаются рядом с машиной: в свежевывороченной земле лакомства побольше.

    До свидания, аисты!

    Нам с Александром Сергеевичем пора в Тригорское. Чай, барышни уже

заждались любимого поэта. А больше всего молчаливая Аннета. С Онегинской скамьи она вглядывается в тропинку, бегущую к дому с пригорка.    

      

Городище Воронич

    Городище Воронич… Надо спуститься к подножию этого зелёного холма, а затем подняться по тропке и лесенке к усадьбе. Удивительно: чем ниже спускаюсь, тем ближе небо. Над головой травы, которые достают до самых облаков. Кажется, что облака нежатся на травах, упиваясь их чудесным ароматом. И ни души вокруг!.. Только звенят золотистые осы, жужжат шмели да заливаются где-то высоко жаворонки. Тропку прижимают к холму сосны и осины, приходится отводить ветви руками, чтобы пройти.

    Но вот и деревянная лесенка с предусмотрительно поставленными на площадках скамейками. Можно перевести дух. Но я спешу… В Тригорском нас уже заждались, и самовар нетерпеливо пыхтит в ожидании чаёвников. На золотистый мёд в вазочках слетаются осы, и Зизи, хохоча от избытка жизненных сил, отгоняет их веером. Веер тоже «пробует» мёд, и Прасковья Александровна, пряча улыбку, грозит девушке пальцем.

    В большом тригорском доме музейная экспозиция, но для меня она оживает: открываются дверцы буфета, звенит чайная посуда, двигаются стулья, падает на пол веер, звучит фортепьяно, ветер колышет занавески на окнах и несёт запах июльского разнотравья…

    В гостиной шумно и весело. Раскрасневшись от горячего чая, молодёжь высыпает на берег пруда. На тёмной воде застыли точёные белые лилии, между ними золотеют скромные кувшинки, словно фрейлины царственных особ.

    – Пушкин, Пушкин! – Зизи дёргает поэта за рукав. – Смотрите, какая большая лилия на середине пруда! А можете достать? Как она пойдёт к моим волосам!

    Аннета сердито хмурит брови:

    – Ну что за капризы, Евпраксия? Зачем мсье Пушкину лезть в воду? Совсем рядом лилии не хуже…

    – А я и не полезу, – смеётся Пушкин. – Сяду в лодочку и догребу!

    И, не дожидаясь возражений, срывается с места, отвязывает маленький челнок, прыгает в него – челнок опасно качается и зачерпывает воды. Поэт хохочет, балансируя веслом, и через несколько минут возвращается к девушкам,

неся в вытянутой руке самую большую лилию, а другой прижимая к груди охапку цветов. Вода стекает с длинных стеблей, сверкая на солнце. Пушкин со смехом осыпает барышень цветами, а большую лилию, раскланиваясь, вручает Зизи, целуя её маленькую ручку. Она восторженно хлопает в ладоши и тут же прикалывает цветок к волосам. Все счастливы, а больше всех сам поэт… И я, которая подсмотрела эту картинку, стоя на берегу пруда...

 

    Теперь отправляемся гулять по парку с каскадами прудов, мосточками, тенистыми аллеями, солнечными часами. Но самый прекрасный здесь вид на Сороть. Особенно со скамьи Онегина. С холма видны изгибы реки, её разливы, зелёные берега, поля со скирдами сена. И опять небо – высокое, величественное, благословляющее и эту землю, и поэта, и всех, кто его окружает и любит, и тех, кто хранит память о нём… Нет, нигде нет такого чувства свободы и полноты жизни, как здесь! Словно подтверждая мою мысль, вдруг налетает порыв ветра, а следом гремит сокрушительный раскат грома.

    – Гроза! – кричит Зизи. – Бежим!

    И все бросаются к дому, а я остаюсь одна… Время возвращает меня на круги своя. Поднимаю голову и вижу указатель «Аллея Татьяны». Ну надо же! Перст Божий… Гроза ещё только начинается, и я снова достаю фотоаппарат, чтоб успеть запечатлеть и этот дорогой уголок Тригорского. Он очень соответствует характеру пушкинской героини – уединённый, тенистый, живописный. Жаль, что ливень не позволяет углубиться в аллею.

              

Аллея Татьяны

    Едва закрываю крышку объектива и судорожно запихиваю своего летописца в сумку, ливень превращается в настоящую водяную стену. Песчаные дорожки становятся рыжими потоками, на площадках огромные лужи с пляшущими на них пузырями. Прячусь под дерево и сквозь завесу дождя рассматриваю ель-шатёр, «дуб уединённый», поляну с солнечными часами. Художница на берегу пруда остаётся на месте, прикрывшись большим зонтом. Знает, что июльские дожди недолгие. И вправду, на горизонте светлеет, грозная серо-синяя пелена рассасывается, превращается в лилово-розовые облачка. Дождь всё реже и скоро в самом деле прекращается. Вода на дорожках, как по мановению волшебной палочки, быстро уходит в землю. Умытое Тригорское улыбается отблеском солнца, освятившего окна, каплями, повисшими на листьях, крохотными синими окошечками в облаках…

    Интересно, что сейчас в большом барском доме? Может, кто-то из барышень поёт под фортепиано? Может, кружатся в вальсе? Может, Пушкин и озорная Евпраксия меряются «поясами» (талиями)? Вспоминаю одно из писем поэта В.Ф.Вяземской: « На днях я мерялся поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковы. След. из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины». 

    Оказаться бы там, среди них, но уже вечереет, а до турбазы больше 10 километров. Больше я уже прошла за день, чувствуется усталость, мешкать нечего. Спрашиваю в придорожном кафе, как короче дойти, но короче не получается, советуют вызвать такси …

    И тут снова приходит на помощь небо. Слышу я за спиной: « Мы вас подвезём». Оборачиваюсь: это молодая пара, я видела её в Тригорском парке, они тоже пережидали ливень под деревом.

    Опять подарок!.. Сколько их у меня! Да, такое может быть только здесь…

    Едва машина трогается, как снова обрушивается ливень, подсвеченный розовыми молниями. Как было бы мне сейчас на дороге, раскисшей и пустынной… Слава Богу за всё!

    А в Пушкинских горах солнечно и сухо: сюда дождь не добрался…

    Передохнув и видя за окном радостные краски, не могу устоять перед соблазном нового пути.

    Далеко уже не уйдёшь, но радостно побродить по окрестностям, озарённым именем Пушкина.

    Выхожу на опушку. Во все стороны разбегаются дорожки, тропки, угадываемые по примятой траве. Ближе к горизонту тут и там разбросанные деревеньки, венчающие обширные луга. По лугам небольшими группками молодые берёзки и осинки, иногда сосенки. А эта берёза постарше – высокая, раскидистая, она царствует над луговым пейзажем. Вокруг неё теснятся детишки мал-мала. Раздолье для Шишкина, Саврасова, Левитана… Русские места, осенённые лучезарным небом...

    Взор то и дело обращается к небу, соединяя его с землёй, но небо в этом единстве всегда ведущее. Круглятся сиреневые облака в белых оборочках, вытягиваются крыльями, собираются барашками… И плывут, плывут над пушкинскими лугами…

    Сколько раз он лежал где-нибудь в высокой траве, глядя в небо и слыша внутри себя божественный глагол:

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живёт;

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдёт;

Что пройдёт, то будет мило.

    На высокой травинке сапфиром блестела стрекоза, стрекотали кузнечики, и заливался среди облаков жаворонок. Всё по Божьему промыслу… Здесь это ощущается особенно остро.

    Заглядывать вперёд бессмысленно. Что будет, то и будет. Каждое мгновение жизни – счастье.

    Утро следующего дня серое, пасмурное, но ждать другой погоды нет возможности. Нужно идти. Меня ждёт Петровское – имение прадеда поэта.

    Когда спрашиваю путь покороче, говорят, что идти далеко и лучше воспользоваться машиной. Будь хорошая погода, я бы не согласилась и отправилась пешком, но небо почти лежит на деревьях, и вот-вот брызнет дождь. Поэтому соглашаюсь на машину, она за 20 минут доставляет меня в Петровское, где

В деревне, где Петра питомец,

Царей, цариц любимый раб

И их забытый однодомец,

Скрывался прадед мой арап.

    Высаживаюсь у острова, куда манит старинная беседка и берёзовая рощица. И едва делаю несколько шагов к пруду, начинается дождь. Всё «по расписанию»… Я уже не удивляюсь. Михайловское и Тригорское должны быть обласканы солнышком, а у Петровского другой характер: суровый и «регулярный». Потому и дождик будто кстати. Третий раз прихожу в Петровское, и третий раз там всегда дождь. Судьба…

      А комары и оводы?!. Сразу вспоминается:

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

 Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

    Лихорадочно машу руками, приплясываю на месте, рискуя уронить фотоаппарат или зацепиться за какую-нибудь корягу и рухнуть.

    Решаю идти в усадьбу в надежде, что пока хожу по дому, кончится дождь, а я отдохну от комаров.

 

Окрестности Петровского

    Из посетителей больше никого, а в усадьбу по одному не пускают. Приходится ждать, что мне и на руку: дождь хлещет, и я с крыльца административного домика рассматриваю старинный дом – представительный, солидный – куда Михайловскому и Тригорскому до этой величественности! Михайловский домик крохотный, вроде маленькой современной дачки, Тригорский — большой, но неказистый, чего и ждать от бывшей конюшни… В Петровском всё продумано, всё призвано производить впечатление. Цветник перед домом роскошный, нарядный, он придаёт ему особую парадность. Несмотря на серую пасмурную погоду, усадьба выглядит празднично.

    Наконец появляются ещё посетители, и старый ганнибаловский дом отворяет перед нами свои двери. Внешне он напоминает ажурную беседку, а внутри чем-то сродни крестьянской избе: здесь всё просто, почти аскетически, нет подчёркнутого барства. Ничего лишнего, никаких украшений, кроме нескольких вышивок венецианским бисером, сделанных самой хозяйкой. Теперь такая техника утрачена.

    Умиляет детская с разными по размеру кроватками, коняшками-качалками, простыми игрушками, с колыбелью, похожей на зыбку. Вот из такой колыбельки вышел и прадед Пушкина — росток древа, которое даст гениальный побег…

    В столовой огромная русская печь с полатями, берёзовыми вениками, ухватами, и тут же большой дубовый стол и такой же буфет. Говорят, здесь бывал  Александр Сергеевич и двоюродный прадед Пётр Абрамович угощал племянника своими настойками и наливками, до которых он был большой охотник. В записках поэта 1824 года есть такая запись: «…попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести; я не поморщился – и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого Арапа. Через четверть часа он опять попросил водки и повторил это раз 5 или 6 до обеда». У Петра Абрамовича была даже лицензия на вино-водочное производство...

    Дом сына его Вениамина Петровича и есть та самая парадная усадьба, где всё уже по европейскому образцу и характеризует хозяина как культурного человека и гостеприимного барина. По свидетельству современников, он был хлебосолом, весельчаком и страстным любителем музыки. Он дирижировал собственным оркестром в Петровском и сам сочинял музыкальные пьесы. Вениамин Петрович положил на музыку песню Земфиры из «Цыган».

    Не только хозяин имения, но и его дворовые знали наизусть произведения Пушкина. С.Л. Пушкин в письме дочери в 1829 году рассказывал, как «14-ти или 15-летняя Глашка, дочь свинопаса Гаврюшки» «выучила наизусть с начала до конца «Бахчисарайский фонтан» и декламировала публично отрывки из «Евгения Онегина».

    На стенах дома портреты царственных особ, литографии с изображением важных исторических событий. Всё говорит о приверженности предков поэта государственной службе. Поэт много почерпнул из общения со своими родственниками из Петровского. Черты Петровского и его хозяев узнаются и в «Дубровском», и в «Евгении Онегине», и в других его произведениях.

Усадьба Петровское

   Усадьба Петровское

    Вообще же, точных описаний обстановки дома не сохранилось, всё

приблизительно, но дух эпохи чувствуется так же хорошо, как и в старинном парке, разбитом на французский манер. Длинные липовые, кленовые и дубовые аллеи, кусты жасмина на полянах, беседки для отдыха, увитые хмелем, аккуратные пруды с мостками… Ветра нет, моросит дождь, переходя иногда в ливень, и кровопийцы-комары пируют. Я пританцовываю, машу руками, ругаюсь, но терплю: жду, когда разойдётся серая хмарь и появится любимое пушкинское небо – светлое и лёгкое.

    Когда дохожу до ротонды-грота, дождь прекращается, на горизонте появляются просветы, и монотонный серый цвет сменяется лиловым, белёсым, розоватым. Солнца ещё нет, но оно уже чувствуется по рассеянному свету, лёгким теням и ослаблению комариной атаки.

    Я даже дохожу до берегов озера Кучане. Опять простор и высокое небо. Далеко тянутся воды, а берега в сплошных зарослях таволги и каких-то жёлтеньких цветочков, среди которых робкие ромашки. Всё унизано каплями дождя, в них иногда взблёскивает редкий солнечный луч. Славно! Даже в пасмурную погоду славно! С берега хорошо смотреть на ротонду, берёзовую рощицу, примыкающую к ней. Почему-то представляются Маша и Дубровский, хотя скорее они могли встречаться в одной из уединённых беседок парка, чем здесь, на виду. Перед гротом-ротондой маленькие стожки. Именно такие, какими должны быть стожки – конусообразные, с покатыми «плечами». Видно, что смётаны они руками человека, а не машиной: она скатывает из травы валики и раскладывает через равные промежутки, лишая поэзии русское поле. Вспоминается помещик Берестов с его нелюбовью ко всяким нововведениям в деревенском укладе. Он бы возмущался, увидев такие валики вместо стожков!..

    Погода будто налаживается – можно вернуться к уединённому острову. Этот остров, оказывается, глаз рыбы, а форму рыбы должен был иметь задуманный  

Ганнибалом пруд. Но пока пруд ещё не восстановлен, однако поэзии от этого не теряет. Подхожу к берегу и ахаю: утром, когда было пасмурно и дождливо, пруд не был примечателен ничем, кроме тёмной воды и берегов, поросших камышом. Теперь он весь в белых лилиях. Будто бальная зала с зеркальным полом, в котором отражаются нарядные барышни в белых платьях. Вот-вот грянет оркестр с уединённого острова, и белые платья поплывут, вальсируя под звуки пушкинского вальса Свиридова…

    Небо всё светлее и прозрачнее. Ярче прорисовываются на его фоне трогательные берёзки с дрожащими на лёгком ветру листиками. Обхожу пруд с другой стороны и натыкаюсь на простую укромную скамеечку, на ней сверкает золотом забытая кем-то кувшинка. Осторожно присаживаюсь, и одновременно со мной приземляется на кувшинку полосатый шмель. Он заползает в самую сердцевину цветка и долго наслаждается нектаром.

    Комаров ни одного! Какое блаженство! Ветерок обдувает искусанные руки и спину, шелестит в кронах берёз и плывёт, плывёт над прудом светлый пушкинский вальс…

    Сижу долго, никуда не хочется идти. Но снова затягивает: дождь близко…

    Успеваю вернуться до дождя. Немножко отдыхаю – и снова в путь. К последнему приюту Пушкина – в Святогорский монастырь. Вот теперь уж никаких машин, пусть даже дождь…

    Он является за первым же поворотом, и к могиле поэта я иду под дождём. Мне он кажется символическим: пушкинская земля оплакивает своего любимого певца. Но небо не мрачное, не тёмное: оно в сине-розовых разрывах, в мягких серых клубках облаков. Солнце совсем рядом и обязательно выйдет. Зная это, легко хлюпаю по лужам, подставляю руки тугим струям.

 

    Уже видны памятник Пушкину и башенки Святогорского монастыря, откуда несётся призывный звон колоколов.

Стена Святогорского монастыря

Стена Святогорского монастыря

    Подымаюсь по каменной лестнице, блестящей от влаги. Сквозь рыжие и серые камни пробивается травка.

    Вот и могила поэта. Умытая дождём, осыпанная цветами, простая и скромная. Бесконечен поток людей, трудно дождаться свидания наедине… Кто просто любопытствует, кто желает увековечить себя «на фоне», кто припадает к могиле, кто молится, кто почтительно стоит на расстоянии, как я.

    Дорогой, дорогой мой поэт! «Душа в заветной лире» никогда не станет прахом, могила только символ этого праха. Душа твоя живёт на этой земле, в каждом полевом цветке, в каждой капле дождя, в высоких соснах и кудрявых берёзах, в водах голубой Сороти, в молчаливых прудах с лилиями, в заливных лугах и в высоком небе. Это небо, как и душа, переменчиво, светло и прекрасно, даже когда гремит и сверкает. Оно никогда не бывает однообразным, всегда ново и неожиданно. И мы следуем за тобой, учась любить мир во всех его проявлениях, верить, что «день веселья… настанет», постигая скоротечность жизни и учась ценить каждый её миг.

Всё мгновенно, всё пройдёт;

Что пройдёт, то будет мило.

    Мудрый, светлый наш поэт, спасибо за этот дар любви, за то, что твоя «звонкая свирель» по-прежнему поёт в Михайловских рощах, наполняя наши сердца радостью бытия земного и стремлением к высоте небесной…